Автор с позиции героя

Должен сознаться: из всех видов драматургического творчества самым привлекательным и богатым представляется мне тот, где действующим лицам предписано ходить по сцене, есть, курить, носить свои пиджаки и совершать еще сотни обыкновенностей, приводивших в отчаяние молодого и как-то неопределенно даровитого писателя Константина Треплева.

 

Да здравствует театр рутинеров и каботинок! Пыльный, капризный, банальный, удобопонятный – живой. Да здравствует искусство мелких интриг и крупного вранья в жизни; крупных интриг и мелкого вранья на сцене; ни в коем случае не наоборот.


В семье без урода

Рискуя начать разговор о достоинствах пьесы, о возможностях, предоставляемых ею, я слышу, как меня кидаются опровергать двое.

Один: “И вы предлагаете включать в репертуар такое… такое… не знаю, как сказать, низкопробное безобразие? О, я так и предчувствовал! До святого добрались! Позор и крушение нравственности! Человечество погибло, я так и знал!”

Другой (позевывая): “А что тут нового? Я даже не о Дастине Хоффмане, или, если угодно, об Александре Калягине и Олеге Табакове,- которым доводилось играть женщин, или мужчин, играющих женщин. Возьмите хоть классический русский (французский) водевиль.


Личный выбор

Никакого дуализма: бизнесмен и писатель Дмитрий Липскеров абсолютно уверен, что истинная свобода – не в деньгах и не в творчестве, а в их удачном сочетании.

Еще в пору совдеповского детства мне часто гре­зилось, что в далекой Америке проживает какой- нибудь мой третий дедушка или скупердяй дядюшка, который вот-вот загнется, и специальный юрист по таким нежным вопросам, как на­ следство, явится в мою убогую квартирку и объявит, что волею судеб я стал мультимиллионером…


С последней немотой

Крупная рыба попалась в сети издательства “Вагриус”: роман Дмитрия Липскерова “Последний сон разума”. Кто бы мог подумать – после предыдущего его произведения, “Сорок лет Чанч-жоэ”, за Липскеровым закрепилась репутация чуть ли не прилипалы, эпигона Пелевина, да еще к тому же и доморощенного магического реалиста. Иномаркеса этого, сильно подержанного, можно было бы уже продавать на запчасти, но тут вода забурлила, леска натянулась отчаянно: клюнуло! Возможно, дело в том, что Липскеров занялся ресторанным бизнесом. И как знать, не инспекционные ли визиты в чад кухни навели его на размышления о таких странных существах, как рыбы.


Четыре литературных конъюнктуры XX века

Двадцать первый век в литературе еще не начался, но двадцатый точно закончился и уже стал объектом историко-литературного изучения. Это относится и к девяностым годам, поскольку оставшиеся в творческом распоряжении наших писателей считанные месяцы едва ли внесут радикальную поправку в общую картину столетия. Резкость границы между веком уходящим и совершенно неведомым веком грядущим особенно чувствуется, если присмотреться к анкетному возрасту большинства ведущих современных литераторов, так называемых “живых классиков”. От души желая им всем крепкого здоровья и творческого долголетия, мы едва ли можем реально рассчитывать на их активное участие в построении словесности двадцать первого века.


Человек-регламент

Дмитрий, вы открытый человек?

 

- я незакрытый.

 

Конечно, это был неправильный вопрос. Некорректный, сказал бы какой-нибудь специалист по общественным отношениям. Дурацкий, подумала я про себя, едва задав его. Зачем, в самом деле, спрашивать об этом у человека, который уже несколько лет не меняет номер мобильного телефона, идя вразрез сложившейся традиции, и согласился на интервью по первому же звонку? А в его ресторане “Дрова” круглые сутки кормят любого желающего. И таких пронзительных романов, как у Липскерова, давно уже никто не пишет…