Обаяние бешеной лошади

Дмитрий Липскеров как-то взял и подсчитал количество авторов, с которыми его сравнивали. Их оказалось 75 – от Маркеса до Пелевина. Ни с одним из них он не счел нужным себя идентифицировать. Не будем и мы. Тем более этот писатель настолько оригинален, что создает свой собственный литературный контекст.

Дмитрий Липскеров – удивительно непредсказуемый сочинитель. Сколько его ни читай, нипочем не догадаешься, куда он клонит. Изгибы его замысла причудливы, как траектория бешеной лошади, несущейся по стихийному маршруту. Не то что опередить не удастся – догонять бесполезно. Одним словом, мастер.


В женщине лежит всё чувственное начало мира

Первая же пьеса молодого драматурга Липскерова ставилась в знаменитой “Табакерке”. Но по-настоящему его прославили романы: “Пальцы для Кэролайн”, “Сорок лет Чанчжоэ”, “Пространство Готлиба”, “Последний сон разума”, “Русское стокатто — британской матери”, “Демоны в раю”. В его бестселлерах реальная повседневность в каком-то полубезумии погружается в порок, хотя почти все мечтают о любви, красоте, о семейном счастье.


Художница и гример

У меня есть подруга, которой очень нравится писатель Липскеров. Два дня назад я попросила ее прочитать “Грушу из папье-маше” – мне хотелось услышать ее мнение прежде, чем я допишу и отошлю рецензию.

Подруга дочитала повесть и высказала свое авторитетное мнение. Звучало оно так: “Я абсолютно ничего не поняла”.

Пристрастный допрос, который я сразу вслед за этим учинила, показал, что подруга в целом согласна с мнением Маргариты Меклиной, чья рецензия на “Грушу” расположена здесь же, на страничке.


«Ничего фантастического в моей книге нет»

В издательстве “АСТ” вышел новый роман Дмитрия Липскерова “Леонид обязательно умрет”. 82-летняя снайперша и манекенщица превращается тут в 25-летнюю красавицу, ребенок еще на стадии эмбриона способен осознавать то, что происходит вокруг, а родившись, открывает в себе умение летать. О безграничных человеческих возможностях Дмитрий Липскеров рассказал корреспонденту “Известий” Софье Широковой.


Автор с позиции героя

Должен сознаться: из всех видов драматургического творчества самым привлекательным и богатым представляется мне тот, где действующим лицам предписано ходить по сцене, есть, курить, носить свои пиджаки и совершать еще сотни обыкновенностей, приводивших в отчаяние молодого и как-то неопределенно даровитого писателя Константина Треплева.

 

Да здравствует театр рутинеров и каботинок! Пыльный, капризный, банальный, удобопонятный – живой. Да здравствует искусство мелких интриг и крупного вранья в жизни; крупных интриг и мелкого вранья на сцене; ни в коем случае не наоборот.


В семье без урода

Рискуя начать разговор о достоинствах пьесы, о возможностях, предоставляемых ею, я слышу, как меня кидаются опровергать двое.

Один: “И вы предлагаете включать в репертуар такое… такое… не знаю, как сказать, низкопробное безобразие? О, я так и предчувствовал! До святого добрались! Позор и крушение нравственности! Человечество погибло, я так и знал!”

Другой (позевывая): “А что тут нового? Я даже не о Дастине Хоффмане, или, если угодно, об Александре Калягине и Олеге Табакове,- которым доводилось играть женщин, или мужчин, играющих женщин. Возьмите хоть классический русский (французский) водевиль.


Личный выбор

Никакого дуализма: бизнесмен и писатель Дмитрий Липскеров абсолютно уверен, что истинная свобода – не в деньгах и не в творчестве, а в их удачном сочетании.

Еще в пору совдеповского детства мне часто гре­зилось, что в далекой Америке проживает какой- нибудь мой третий дедушка или скупердяй дядюшка, который вот-вот загнется, и специальный юрист по таким нежным вопросам, как на­ следство, явится в мою убогую квартирку и объявит, что волею судеб я стал мультимиллионером…


С последней немотой

Крупная рыба попалась в сети издательства “Вагриус”: роман Дмитрия Липскерова “Последний сон разума”. Кто бы мог подумать – после предыдущего его произведения, “Сорок лет Чанч-жоэ”, за Липскеровым закрепилась репутация чуть ли не прилипалы, эпигона Пелевина, да еще к тому же и доморощенного магического реалиста. Иномаркеса этого, сильно подержанного, можно было бы уже продавать на запчасти, но тут вода забурлила, леска натянулась отчаянно: клюнуло! Возможно, дело в том, что Липскеров занялся ресторанным бизнесом. И как знать, не инспекционные ли визиты в чад кухни навели его на размышления о таких странных существах, как рыбы.


Четыре литературных конъюнктуры XX века

Двадцать первый век в литературе еще не начался, но двадцатый точно закончился и уже стал объектом историко-литературного изучения. Это относится и к девяностым годам, поскольку оставшиеся в творческом распоряжении наших писателей считанные месяцы едва ли внесут радикальную поправку в общую картину столетия. Резкость границы между веком уходящим и совершенно неведомым веком грядущим особенно чувствуется, если присмотреться к анкетному возрасту большинства ведущих современных литераторов, так называемых “живых классиков”. От души желая им всем крепкого здоровья и творческого долголетия, мы едва ли можем реально рассчитывать на их активное участие в построении словесности двадцать первого века.


Человек-регламент

Дмитрий, вы открытый человек?

 

- я незакрытый.

 

Конечно, это был неправильный вопрос. Некорректный, сказал бы какой-нибудь специалист по общественным отношениям. Дурацкий, подумала я про себя, едва задав его. Зачем, в самом деле, спрашивать об этом у человека, который уже несколько лет не меняет номер мобильного телефона, идя вразрез сложившейся традиции, и согласился на интервью по первому же звонку? А в его ресторане “Дрова” круглые сутки кормят любого желающего. И таких пронзительных романов, как у Липскерова, давно уже никто не пишет…