Четыре литературных конъюнктуры XX века

Двадцать первый век в литературе еще не начался, но двадцатый точно закончился и уже стал объектом историко-литературного изучения. Это относится и к девяностым годам, поскольку оставшиеся в творческом распоряжении наших писателей считанные месяцы едва ли внесут радикальную поправку в общую картину столетия. Резкость границы между веком уходящим и совершенно неведомым веком грядущим особенно чувствуется, если присмотреться к анкетному возрасту большинства ведущих современных литераторов, так называемых “живых классиков”. От души желая им всем крепкого здоровья и творческого долголетия, мы едва ли можем реально рассчитывать на их активное участие в построении словесности двадцать первого века.

 

Поговорим с цифрами в руках. Возьмем ли поэзию, где самое “молодое” из общеизвестных имен принадлежит Тимуру Кибирову, который все-таки на пару лет постарше Блока, уже машущего рукой Пушкинскому дому. Возьмем ли прозу, где дебютанты семидесятых годов рождения (Олег Павлов, Екатерина Садур, Анаст тасия Гостева) единичны, из рожденных в шестидесятые можно, пожалуй, назвать лишь три весомых имени (Виктор Пелевин, 1962; Дмитрий Липскеров, 1964; Антон Уткин, 1967), да и если взять, говоря по-западному, на “декаду”, то есть десятилетия постарше, то среди прочно утвердившихся в толстых журналах и букеровских шорт-листах найдем не так уж много: Юрий Буйда, Петр Алешковский, Андрей Дмитриев, Алексей Слаповский – все они по-нашему, по-постсоветски числятся в “молодых”, хотя вплотную приблизились к тому возрасту, когда Чехов подводил итоги творческого пути с бокалом шампанского в руках. Прошу прощения за столь мрачную калькуляцию, но она необходима для того, чтобы констатировать: современная русская литература – это по преимуществу творчество людей преклонного или пожилого возраста, людей жизненно и эстетически прикованных к двадцатому веку.

 

Критику с “живыми классиками” делать практически нечего, а вот историку литературы с таким контингентом работать довольно удобно: все уже сделали свои заявки на бессмертие, на места в поэтической рубрике – вместе с Блоком, Ахматовой и Пастернаком – или же на прописку в рубрике прозаической по соседству с Булгаковым, Платоновым и Набоковым; никто не выкинет неожиданный номер, не “удерет штуку”. Исследовать Фазиля Искандера и Андрея Битова можно точно так же, как Бунина или Зощенко, поэтика Ивана Жданова – предмет не менее академичный, чем поэтика Гумилева или Ходасевича. Можно составлять таблицы, делить творчество на периоды, вероятность новых непредвиденных периодов и этапов невелика.

 

Литературу девяностых годов невозможно понять без учета ее прочной (на мой вкус как критика даже слишком прочной) связи с девятью предшествующими “декадами”, но и наоборот: финальное десятилетие кое-что прояснило в очертаниях XX века как целого, как системы. Увы, не скажешь словами Лимонова, что у нас была прекрасная эпоха. Эстетический уровень “декады” в целом довольно средний (имею в виду и метрополию и эмиграцию, и андеграунд и истеблишмент, и букеровских и антибукеровских лауреатов), читательское бытие словесности этого периода поддерживается лишь самоотверженностью считанного числа критиков-энтузиастов. Однако девяностые годы чрезвычайно интересны с точки зрения литературной социологии и литературного быта.

 

Мы как-то забыли, что главным событием десятилетия стало 1 августа 1990 года, когда новый закон о печати провозгласил отмену цензуры. Тот, кому хотя бы раз в жизни довелось со своим сочинением дойти лишь “до сверки”, а потом услышать от редактора (да и то в порядке дружеской доверительности, поскольку ссылаться на Главлит вслух не разрешалось) категорический и не подлежащий обжалованию смертный приговор своему тексту тот, я полагаю, за восемь лет успел “почувствовать разницу”. И я не согласен с теми, кто чуть ли не ностальгирует по цензуре (“Хоть один читатель в лице цензора у меня был”, – почти всерьез сказал мне довольно своеобразный прозаик), кто, как Евгений Евтушенко придумывает демагогические, противные самому языку сочетания типа “цензура равнодушием” (любой человек имеет право на равнодушие к литературе!).

 

И я, как говорили в старину, не уважаю качеств, например, Дмитрия Галковского, который недавно выпустил свой нудный, лишенный оригинальности и динамики “Бесконечный тупик” с пометкой “Самиздат” на титульном листе: понятие “самиздата” имеет смысл только в корреляции с понятием цензуры, только в сочетании с риском преследования и заточения. Пользоваться этим словом как зазывным “лэйблом” – это все равно, что, не побывав на войне, напялить боевой орден – стран но даже, что такая мародерская выходка не вызвала заслуженного протеста со стороны общественности. Называя же вещи своими именами, самиздата сейчас нет и быть не может. Опубликовано все, что хотело быть опубликованным – и это факт немаловажный. Вопрос теперь не в том, чтобы напечататься, а в том, чтобы быть прочитанным, но трудности на этом пути – совершен-но другого свойства. О них прежде всего пойдет речь, и притом с необходимой оглядкой на опыт прошлого.

 

Владимир Новиков

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>