В семье без урода

Рискуя начать разговор о достоинствах пьесы, о возможностях, предоставляемых ею, я слышу, как меня кидаются опровергать двое.

Один: “И вы предлагаете включать в репертуар такое… такое… не знаю, как сказать, низкопробное безобразие? О, я так и предчувствовал! До святого добрались! Позор и крушение нравственности! Человечество погибло, я так и знал!”

Другой (позевывая): “А что тут нового? Я даже не о Дастине Хоффмане, или, если угодно, об Александре Калягине и Олеге Табакове,- которым доводилось играть женщин, или мужчин, играющих женщин. Возьмите хоть классический русский (французский) водевиль.

 

Был ли в нем один, более частый мотив, чем девушка в гусарском мундире? И уже тогда никто ни с чем не спорил”.

 

Я (Первому): “Сначала окончим с вами. Вам я разумеется, ничего не предлагаю. Сейчас мы расстанемся и, вероятно, надолго. Позвольте на все это время только один задать вам вопрос, вроде домашнего задания. Почему, собственно, как вы говорите, “святое” – вы помещаете в такие странные места?”

 

Второму: “Теперь к вам. Как это – никто ни с чем не спорил? Спорили. И еще как. Возмущались. Мой любимый поэт тех времен Алексей Константинович Толстой так прямо и рубанул:

 

А мне же вид являет мерзкий Девица в форме офицерской. И хотя спорил он в данном случае с Пушкиным (не побоялся!), видимо, доведен был до этого состояния как раз каким-нибудь водевилем”.

 

А новое в “Семье уродов” (в данной теме) есть. Не сама тема, это и вправду драматургам удается нечасто, да и заслуга ли это, Шекспира среди таких новаторов может и не оказаться. А в аспекте.

 

Я вижу это дело так. Актриса (если мы согласились, что это актриса) играет – то женщину, то мужчину, то женщину. И каждый раз она может поделиться с нами своими наблюдениями именно над разницей – манер, жеста, поведения. Сегодня явно недостаточно будет семенить и жеманничать в одном случае, грубить и рявкать в другом. Очень может оказаться, что краски лягут как-то иначе, а то и вообще парадоксально. Выйдет убедительно – и мы станем аплодировать, смеяться и вообще кое-что для себя узнаем, а про кое-что – поймем, что знали и ранее, да сказать не умели. А разве не тут где-то и лежит цель искусства?

 

Такой подход к моему прямому делу – оценить пьесу “Семья уродов” происходит вот из чего. Я не слишком уверен в возможности такой оценки, по крайней мере – в ее пригодности на что-нибудь путное.

 

Лучше всех разбирается в людях со взгляда знаете кто? : Классная руководительница. Входя в класс впервые в жизни, она как некий Мон-тигомо Соколиный глаз хищно определяет: вот лентяй, вот болтун, вот клоун… И пусть даже сбудутся ее прогнозы не только на 10 школьных лет, но и на полвека остальных – я ни себе, ни вам не пожелаю подобной дубовой про-ницательницы.

 

Если о человеке (“в принципе”) мало что можно сказать, то о произведении искусства – тем более. А уж о пьесе – и вообще непонятно. Ведь она жа полуфабрикат? Предложение? Что-то вроде заявки – или даже заявления – с просьбой рассмотреть на театре такую-то тему таким-то способом?

 

Много, очень много, масса теоретиков знает, что такое идеальная пьеса, а умный британец Кеннет Тайней не знает даже, что такое пьеса вообще: так, говорит он, нечто, позволяющее провести без скуки два часа в темном зале.

 

Липскеров, когда пишет, помнит об актере и старается предложить ему разные заманчивые игры. При этом он, разумеется, серьезен, нравствен (или нравственен), искренен (или искрен) и даже – на нынешний лад, старательно избегая риторики – нравоучителен. со стороны, свысока. А в конце концов, надеюсь, вынуждены к простой операции: заняться рассмотрением нашего тайного… ну, не уродства, так расположенности к нему.

 

Хатдам благодетель остальных несчастных? Да, видимо. Но в самом благодеянии не скрыт ли привкус самоудовлетворения, благостного тиранства? Так что же теперь, и не спасать никого, чтобы не иметь повода гордиться и требовать признательности?

 

Репликам со сцены уже начинают отвечать наши внутренние реплики. Что и требовалось показать.

 

Не скажу, что все повороты, сюжетные и образные перипетии не несут с собой никаких опасностей.

 

 

Вот, на мой взгляд, существенная. В окна хижины Хатдама лезут не одни только внесценические персонажи. Сперва – здоровые, в дебильном смысле, то есть обездушенные и безжалостные. Затем – так сказать, уродовенеющие, то есть уже стоящие нашей жалости, хоть и не обретшие пока своей. И наконец…

 

В те же окна стучится еще одна опасность. Некая умозрительность. Качели. Логика. Вместо капризной, пусть, но куда более трепетной психологии.

 

Все здесь – заданы темой. Каждый – ее стороной. Но ею же, боюсь, и исчерпаны.

 

В семье ведь не без урода, не так ли? В такой семье – уродом должен стать нормальный человек. Развивающийся и поступающий нелогично.

 

Но тут Наташа, появляясь вроде бы извне, от нас с вами, показывает рекордные размахи на тех же качелях – рекордные, то есть вступающие уже в горячую область мелодрамы.

 

Я не против мелодрамы, ни в коем случае. Но тут она, возникая, не сбивает с шага гротеска, а лишь укрепляет и разгоняет его железный ритм.

 

Впрочем – впрочем, режиссер может сказать мне: и все не так. И Соня с Дураком, и все тут – ничуть они не исчерпываются логикой и умозрительностью. Вот я вам сейчас покажу, сколько непосредственных жизненных наблюдений, находок, открытий отлично нанизывается на этот острый каркас… И будет прав.

 

Александр Аронов

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>